Воевода Аверкий Палицын подвинул ногой горшок с дымящимися гнилушками поближе единственная защита от несносного комарья (сей простой хитрости его научили монахи Печенгской обители). Стрелец Матюшка — он же толмач и кашевар (и вообще мастер на все руки) — посильнее тряхнул за шиворот плюгавенького, трясущегося от страха лопаря. В который раз, скороговоркой бормоча под нос, тот повторял свою неправдоподобную сказку: каменное сооружение, состоявшее из огромного ромбовидного камня, поставленного на три меньших камешка, должно быть, само улетело на какую-нибудь другую гору или вообще растворилось в воздухе. — Думаешь, что говоришь? — воевода окончательно потерял терпение. — Где это видано, чтобы камни по воздуху летали!

Но, с другой стороны (Аверкий понимал это и безо всяких объяснений): даже если собрать вместе всех окрестных лопарей, им всем скопом не сдвинуть с места ту здоровенную булыгу, водруженную на камешки-ножки, которую он, царский воевода, собственными глазами видел здесь два дня назад. Проклятая страна колдунов! Не они ли извели государя Иоанна Васильевича, когда по его же царскому приказу из Лапландии доставили нескольких знаменитых шаманов. Но те царя лечить отказались— только взглянули на болезного да сказали: умрет к вечеру.

Так оно и случилось... У-у-у, нужно было тогда же и сжечь их всех разом в срубе, а не отпускать домой подобру-поздорову. Да еще тайно несколько саней сундуками какими-то нагрузили. И отряд стрельцов в сопровождение дали. Где они теперь, эти сундуки и эти стрельцы?

Выходит, через три года и спросить не у кого? Но ничего, он, Аверкий Палицын, правды-истины добьется. Не добром — так каленым железом. Не станут же его уверять, что сундуки, три года назад привезенные из Москвы, теперь испарились— точно так же, как проклятущий языческий камень. Нет, сколько веревочка ни вейся — нужный конец рано или поздно сыщется!

В Белокаменной перед отъездом на воеводство он осторожно попытался навести справки: кто, зачем, почему... Шепотом произносилось имя Малюты Скуратова, хотя сам Григорий Пукьяныч вот уж скоро пятнадцать лет, как погиб нехорошей смертью. А вот нынешний царский шурин Борис Годунов, коему Малюта, кстати, приходился тестем, так зыркнул на Аверкия черными угольями глаз, что новоиспеченному воеводе сделалось не по себе. (Аверкий, конечно же, не подозревал, что менее чем через год подвергнется жесточайшей опале, будет разжалован, сослан на Соловки, пострижен в монахи, из жестокого воеводы превратится в смиренного инока и получит новое имя — Авраамий. Причина же одна — неуемная любознательность и попытка приобщиться к чужим тайнам.