Древнейшее происхождение дуального мировоззрения иллюстрируют также и архаичные космогонические легенды, известные у многих народов, где в качестве творящего первоначала выступают две птицы. Они представляют все те же космизированные Добро и Зло, но в соответствии с более поздней религиозной традицией, оказываются Богом и сатаной (дьяволом). Однако и это— всего лишь интерпретация существующего объективно и извечно противоборства Света и Тьмы, положительной и отрицательной энергии, в конечном счете проявляющихся в борьбе Добра со Злом. Последнее более агрессивно и экспансивно. Как правило, оно одолевает Добро или же препятствует его торжеству в реальной жизни.

Однако это торжество Зла все же временно, ибо совокупный баланс сил в природе не позволяет надолго нарушать равновесие. Тем более что первично в данном балансе именно светлое и доброе начало. Добро первично потому, что непосредственно связано с самим космическим первоначалом Вселенной. В объективном мире (а также в отображающим его субъективном мире) царят Космос (Порядок— в соответствии с первоначальным и истинным смыслом данного понятия) и Хаос (Беспорядок).

Они-то и самопрецируются на мир людей (и— что несомненно— на мир любых других разумных существ), накладывая неизбежный отпечаток на ход истории, упорядоченное (или, напротив, неупорядоченное) состояние общества и конкретные взаимоотношения индивидов. В нормальном человеческом сознании и философском осмыслении действительности Порядок смыкается с Добром, а Хаос — со Злом. И то и другое трансформируется в константы культуры и накладывает неустранимый отпечаток на нормы нравственного поведения и правового регулирования. Таким образом, можно с полным основанием утверждать: каждый человек (в прошлом, настоящем и будущем) — неотъемлемая частица бесконечного и неисчерпаемого Космоса; отсюда— гиперборейские знания и традиции, запечатлевшиеся в энергоинформационном поле Вселенной, от рождения (и до рождения!) заключены в каждом из нас первоначально в закодированном, а затем и в декодированном виде. Безусловно, у России есть свой особенный путь развития, определяющий и обусловливающий ее уникальное место в мировом историческом процессе в целом и в современной геополитической картине мира, в частности.

Имя ему— евразийство. Путь сей хорошо известен с 20-х годов XX века и достаточно глубоко обоснован замечательной плеядой русских мыслителей— П. Н. Савицким, Н. С. Трубецким, Г. В. Вернадским, Г. В. Флоровским, П. П. Сувчинским, Л. П. Карсавиным, Л. Н. Гумилевым и др. Труды последнего венчают этот исключительно важный и плодотворный этап в развитии русской исторической и философской мысли. Гумилеву же принадлежит та устремленная в будущее мысль, которая вполне может служить опорой и для современных теоретических изысканий и практических действий: «<...> Если Россия будет спасена, то только через евразийство» . В Евразийском манифесте 1926 года, большая и главная часть которого была написана П. Н. Савицким, содержится множество идеологических и методологических ориентиров, сформулированных как будто применительно к современной постсоветской эпохе и сегодняшнему дню. Сказанное относится как к социально-экономическим аспектам концепции, так и к ее культурологическим основаниям. В классическом тексте, к насыщению и шлифовке коего приложили руку почти все евразийцы-эмигранты, говорится: «Естественные условия равнинной Евразии, ее почва и особенно ее степная полоса, по которой распространилась русская народность, определяют хозяйственно-социальные процессы евразийской культуры и, в частности, характерные для нее колонизационные движения, в которых приобретает оформление исконная кочевническая стихия. Все это возвращает нас к основным чертам евразийского психического уклада — к сознанию органичности социально-политической жизни и связи ее с природою, к «материковому» размаху к «русской широте» и к известной условности исторически устаивающихся форм, к «материковому» национальному самосознанию в безграничности, которое для европеизованного взгляда часто кажется отсутствием патриотизма, т. е.— патриотизма европейского. Евразийский традиционализм совсем особенный. Он является верностью своей основной стихии и тенденции и неразрушимою уверенностью в ее силе и окончательном торжестве. Он допускает самые рискованные опьггы и бурные взрывы стихии, в которых за пустою трескотнёю революционной фразеологии ощутимы старые кочевнические инстинкты, и не связывает себя, как на Западе, не отождествляет себя с внешнею формою. Ему ценна лишь живая и абсолютно значимая форма. А есть ли такие формы вне истинной религии? И не знает ли евразиец по опыту своего необозримого континента, что подлинно-ценное в своих формах многообразно и что за всякою живою формою скрывается нечто подлинное и важное? Он и ценит традицию как родственный ему туранец, определенный и примитивный, и остро ощущает ее относительность, и ненавидит ее деспотические границы, как другой его близкий родственник — иранец. Он до наивности прост и элементарен, как П. Толстой, и вместе с тем сложен, изощрен и диалектичен, как Достоевский, и еще — хотя и редко — гармоничен, как Пушкин или Хомяков <...>.